14.10.2026

История создания американского формата показывает, что за привычной формулой C5 долгое время сосуществовали разные представления о том, что считать Центральной Азией и где проходят границы региона.

Недавняя публикация основателя Central Asia-Caucasus Institute Фредерика Старра о происхождении C5+1 привлекла внимание прежде всего новыми подробностями участия Казахстана в создании этого формата. По свидетельству Старра, идея постоянного механизма взаимодействия Вашингтона не с пятью странами по отдельности, а с Центральной Азией как с регионом обсуждалась с казахстанской дипломатией еще до официального запуска C5+1 в 2015 году.

Однако в рассказе Старра есть другая, не менее интересная деталь. На одном из этапов будущий механизм рассматривался в более широкой конфигурации. С участием Афганистана. В этом случае он получил бы формулу C6+1.

Было бы преувеличением делать отсюда вывод, что в 2015 году страны Центральной Азии действительно находились в шаге от создания общего политического формата с Афганистаном. Скорее речь шла о концептуальном подходе, существовавшем к тому времени в части экспертного и дипломатического сообществ.

История создания C5+1 интересна не только вопросом о том, кто и как предложил создать формат. Она позволяет увидеть более продолжительную дискуссию о самой географии Центральной Азии. Здесь же просматривается более старая дискуссия о границах самого региона. В разные периоды Центральную Азию понимали по-разному: как политическое объединение пяти государств, как более широкое историко-культурное пространство и как стратегическую конструкцию, выходящую за рамки C5.

 

Политическая Центральная Азия: логика C5

После распада Советского Союза понятие Центральной Азии закрепилось за пятью новыми независимыми государствами: Казахстаном, Кыргызстаном, Таджикистаном, Туркменистаном и Узбекистаном.

Постепенно эта пятерка превратилась из удобного географического обозначения в самостоятельную политическую категорию. Именно пять государств стали участниками региональных механизмов сотрудничества, а позднее многочисленных дипломатических форматов «Центральная Азия плюс».

Американский C5+1 в этом отношении не был исключением. Совместная декларация, принятая в Самарканде 1 ноября 2015 года, совершенно определенно говорит о пяти странах ЦА и США. Стороны договорились продолжать регулярное взаимодействие именно в формате C5+1.

Это политическое определение существовало параллельно с гораздо более широкими представлениями о регионе.

Показательный пример дает масштабный проект ЮНЕСКО History of Civilizations of Central Asia. В его рамках Центральная Азия понималась прежде всего как историко-культурное пространство. В него включались Афганистан, северо-восток Ирана, Пакистан, северная Индия, западный Китай, Монголия, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан. Сама ЮНЕСКО специально оговаривала, что речь идет о культурной общности, сформировавшейся в ходе длительной истории, а предложенные границы не следует воспринимать как жесткие.

Этот пример важен по причине того, что привычное сегодня отождествление Центральной Азии исключительно с пятью государствами является лишь одним из способов определять регион.

В историко-цивилизационном смысле его география давно трактовалась значительно шире.

Другая карта Центральной Азии

Одной из наиболее последовательных попыток предложить такую альтернативную географию стала концепция Greater Central Asia, которую Фредерик Старр сформулировал еще в 2005 году. Он исходил из того, что американская политика искусственно разделяла пространство, которое следовало рассматривать как взаимосвязанное. Пять бывших советских республик административно относились в Вашингтоне к одному направлению, Афганистан – к другому, хотя их безопасность и экономическое развитие, по мнению автора, были тесно связаны.

В центре этой конструкции находился именно Афганистан.

Старр предлагал создать Greater Central Asia Partnership for Cooperation and Development – механизм, который охватывал бы Афганистан и соседние государства и соединял вопросы безопасности, торговли, транспорта, экономического развития и регионального сотрудничества. Более того, Афганистан в этой концепции представлялся одним из ключевых элементов формирующегося пространства Большой Центральной Азии.

Логика была во многом экономической. Развитие ЦА связывалось с восстановлением транспортных и торговых маршрутов на юг, а развитие Афганистана – с его возвращением в региональные экономические связи.

Здесь важно понимать, что Greater Central Asia была концепцией, а не согласованным самоопределением государств региона. Это различие особенно важно для понимания следующего этапа.

От Greater Central Asia к «6 + 1»

Почти десять лет спустя эта идея получила значительно более прикладное выражение.

В сентябре 2014 года шесть казахстанских и американских авторов опубликовали доклад Looking Forward: Kazakhstan and the United States. Его основной тезис заключался в том, что отношения Астаны и Вашингтона следует рассматривать в более широком региональном контексте.

Один из разделов документа был назван предельно конкретно: «Establishment by the U.S. of a Central Asia Six Plus One Entity».

Авторы предлагали создать постоянный механизм взаимодействия США с Центральной Азией и Афганистаном. В их представлении вопросы безопасности, экономического развития, транспорта и энергетики было целесообразнее решать в общей региональной рамке. Сам Афганистан при этом рассматривался среди соседей Казахстана в Центральной Азии.

Это очень важное свидетельство, но его значение не стоит преувеличивать. Это была экспертная рекомендация, попытка перевести концепцию Greater Central Asia на язык практической американской политики.

Именно в таком контексте наверное следует читать и новую публикацию Старра. По его свидетельству, при обсуждении будущего регионального механизма тогдашний помощник госсекретаря США по делам Южной и Центральной Азии Nisha Biswal выступила за включение Афганистана, что и давало конструкцию C6+1. Затем идея, по свидетельству Ф.Старра, получила поддержку госсекретаря Джона Керри.

Таким образом, идея более широкого формата действительно вышла за рамки одного экспертного документа и, как минимум, обсуждалась высокопоставленными дипломатами.

Однако обсуждение идеи и готовность реализовать ее – не одно и то же.

Практика выбрала C5, конструкцию более определенную и понятную. Афганистан при этом оставался чрезвычайно важным для повестки, но уже как отдельный вопрос региональной безопасности и развития. Самаркандская декларация призывала поддерживать Афганистан как независимое, мирное и процветающее государство и отмечала влияние ситуации в этой стране на безопасность всего региона. Афганистан стал важным объектом региональной политики, но это не делало его частью политической конструкции C5.

Поэтому предложение Six Plus One интересно прежде всего как свидетельство другого способа представлять регион, а не как несостоявшийся вариант C5+1, от которого в последний момент отказались.

Афганистан и Центральная Азия сегодня:

сближение без общей конструкции

Спустя десятилетие афганское направление вновь становится все более заметным, прежде всего, с учетом прихода к власти движения «Талибан».

В апреля 2026 года в Кабуле состоялся первый Afghanistan–Central Asia Consultative Dialogue с участием представителей всех пяти государств Центральной Азии. Афганский МИД определил его как многосторонний консультативный механизм для обсуждения региональных процессов, дипломатической координации, торговли, транзита и связанности.

При этом Кабул предложил более широкую трактовку происходящего. В частности, министр иностранных дел Амир Хан Муттаки говорил о формировании между Афганистаном и странами Центральной Азии «нарратива возможностей, сотрудничества и региональной конвергенции». Кабул предлагает постепенно расширять механизм консультаций и вырабатывать совместные подходы к безопасности, торговле, транзиту и другим вопросам.

Эту формулу важно воспринимать именно как афганское видение региональной архитектуры. Для нынешних властей Афганистана такой подход вполне рационален. Чем плотнее страна включена в транспортные, энергетические и торговые процессы Центральной Азии, тем меньше она выглядит изолированной территорией и тем заметнее ее потенциальная роль как связующего пространства между Центральной и Южной Азией.

Государства C5 в целом действуют осторожнее. Они развивают торговлю и инфраструктурные проекты, поддерживают рабочие контакты с Кабулом и заинтересованы в стабильном Афганистане. Однако эту тенденцию скорее надо понимать как углубление сотрудничества с соседней страной, чем движение к общей региональной конструкции.

При этом внутри самой Центральной Азии можно увидеть разные оттенки подхода к Афганистану.

«Географическую» формулировку предлагает Узбекистан. В программной статье, опубликованной в ноябре 2025 года, президент Шавкат Мирзиёев заявил, что Афганистан «не периферия, а естественная часть нашего общего региона». Он связал устойчивость мира и стабильности Центральной Азии с восстановлением и развитием Афганистана и выступил за его последовательное вовлечение в региональные и международные процессы.

Это уже не Greater Central Asia и не афганский нарратив «региональной конвергенции», а позиция президента одного из ключевых государств Центральной Азии.

Казахстан использует более осторожный язык, но также последовательно выступает против изоляции Афганистана. Еще в 2021 году Касым-Жомарт Токаев говорил, что стабильный Афганистан способен способствовать развитию Центральной Азии. В последующих выступлениях акцент становился все более практическим: восстановление страны, ее вовлечение в региональные и экономические процессы, развитие торговли, инфраструктуры и транспортной связанности.

Этот подход соответствует более общей внешнеполитической установке Казахстана. Токаев неоднократно выступал против логики «игры с нулевой суммой», предлагая заменить традиционную «Большую игру», одним из главных пространств которой исторически был Афганистан, моделью взаимной выгоды – «Great Gain».

Так или иначе, Ташкент и Астана сходятся в главном – Афганистан не должен оставаться изолированным от окружающего пространства. Но оттенки различаются. Узбекистан готов говорить о нем как о части общего региона; Казахстан делает больший акцент на его постепенной интеграции через экономику, инфраструктуру и многосторонние механизмы.

Азербайджан: другая логика расширения

В ноябре 2025 года главы государств приняли решение о полноправном участии Азербайджана в Консультативной встрече глав государств Центральной Азии. Это уже не экспертный проект и не внешняя концепция, а официальное институциональное решение самих участников формата.

Поэтому нынешние предложения о возможной эволюции американского C5+1 в C6+1 с участием Азербайджана имеют совершенно иную политическую основу, чем прежняя идея Six Plus One с Афганистаном. Математически формулы похожи, однако логика – совершенно другая.

Азербайджан уже включен в один из основных механизмов политического взаимодействия государств Центральной Азии и тесно связан с ними через Каспий, энергетику, транспорт и Средний коридор.

Афганистан остается отдельным соседним пространством, отношения с которым государства региона выстраивают в зависимости от собственных интересов в сфере безопасности, торговли, энергетики и транзита.

Противопоставлять эти два направления нет необходимости. Они лишь еще раз показывают, что политическая архитектура региона и его внешняя связанность развиваются по разным траекториям.

Несколько способов увидеть Центральную Азию

Новые подробности Фредерика Старра позволяют увидеть несколько разных способов понимать Центральную Азию.

В современной политической практике C5 – это пять государств, сформировавших собственную региональную субъектность.

В историко-цивилизационном подходе, который использует ЮНЕСКО, Центральная Азия значительно шире и включает территории от Афганистана и Ирана до западного Китая и Монголии.

В стратегической концепции Greater Central Asia Старра пять постсоветских республик и Афганистан рассматривались как части взаимосвязанного пространства, которому следовало придать современную экономическую и политическую связанность.

Кабул со своей стороны предлагает идею «региональной конвергенции», Узбекистан говорит об Афганистане как о естественной части общего региона, тогда как политическая практика C5 остается значительно более определенной и осторожной.

Одновременно Азербайджан уже получает реальное институциональное место в формирующейся региональной архитектуре, но по совершенно иной логике.

Эти подходы не обязательно должны быть сведены к одному «правильному» определению. Политические регионы вообще редко полностью совпадают с историческими, цивилизационными или экономическими пространствами. Центральная Азия здесь не исключение.

Именно поэтому история C5+1 оказывается интереснее простой дипломатической хроники.

Она показывает не то, что Афганистан когда-то едва не стал «шестым государством Центральной Азии». Она показывает сосуществование разных представлений о регионе – политического, историко-цивилизационного и стратегического.

Вопрос о Центральной Азии никогда не сводился исключительно к тому, сколько государств поставить перед знаком «+1». Гораздо важнее было и остается другое: что именно разные участники понимают под самим регионом, и какую Центральную Азию они хотят видеть.

Внешние державы, международные организации и экспертные школы могут предлагать свои версии ее географии, более узкие или более широкие, основанные на истории, экономике, безопасности или транспортной связанности. Именно так появились и концепция Greater Central Asia, или идея Six Plus One.

Но политическая архитектура региона в конечном счете не может определяться извне. Ее содержание задают сами государства Центральной Азии. Они могу задействовать собственные механизмы взаимодействия, выбирать партнеров и принимать решения о том, кого и в какой форме они готовы включать в формирующееся вокруг C5 пространство сотрудничества.

 

Англоязычная адаптация данной статьи опубликована в издании The Times of Central Asia

Айдар Борангазиев, Open World Policy Lab, Астана